Предметный мир Александра Чудакова
Растут невнятно розовые тени,
Высок и внятен колокольный зов,
Ложится мгла на старые ступени...
Я озарен — я жду твоих шагов.
“Ложится мгла на старые ступени” - эта строчка из стихотворения Блока дала название для единственного романа русского филолога и литературоведа Александра Павловича Чудакова.
Чудаков родился в 1938 году в Щучинске, в северном Казахстане. В 1954 году успешно поступил на филологический факультет МГУ при конкурсе 25 медалистов на 1 место. В 1960 году окончил филфак, работал в Институте мировой литературы, преподавал в МГУ, Литературном институте. Доктор филологических наук и специалист по творчеству А. П. Чехова.
Увлечение последним началось во время учёбы в Москве — “Отчетливо помню, как в 1960 г. 22-летний, бродил я по зимней Москве и с каждой газетной витрины смотрело лицо Чехова! И это волновало до слез. Тогда я впервые начал чуть-чуть понимать, что такое Чехов, думал о нем, писал о нем первое большое – дипломное – сочинение. И вот прошло 25 лет, и я тоже думаю о нем и пишу, уже много написав всего до этого, – еще одну книгу” — вспоминал Александр Павлович в своих дневниках.
Другая вещь, которая волновала Чудакова, пожалуй, не меньше творчества Чехова, это предметный мир — материальная культура человечества и её отражение в литературе. Она берёт своё начало из детства — характер писателя сформировался вод влиянием деда, работавшего агрономом, и тяжелого крестьянского труда, необходимого для выживания семьи. Однако, даже с докторской степенью за плечами и будучи в преклонном возрасте, Александр Павлович не чурался работать руками. “Всё растущая отчужденность современного человека от творящей деятельности в предметной сфере (не умеет вбить гвоздя) несомненно оказывает разрушительнейшее воздействие на его духовность, только мы еще не можем осознать и понять, почему происходит это разрушение. Из-за гордыни? (Гордыня – всегда ржавчина и яд).” — пишет Чудаков в дневнике.
Нашла эта тема своё отражение и в его профессиональной деятельности. В своей книге “Поэтика Чехова”, изданной в 1971 году, одну из глав Чудаков посвящает предметному миру писателя, а в 1986 году в сборнике “Историческая поэтика” выходит статья Чудакова “Предметный мир литературы”.
Для А. П. Чудакова предметы составляют один из трёх уровней мира писателя: “Мир писателя, если понимать его не метафорически, а терминологически, — как некое объясняющее вселенную законченное описание со своими внутренними законами, в число своих основных компонентов включает: а) предметы (природные и рукотворные), рассеянные в художественном пространстве-времени и тем превращённые в художественные предметы; б) героев, действующих в пространственном предметном мире и обладающих миром внутренним; в) событийность, которая присуща как совокупности предметов, так и сообществу героев; у последних события могут происходить как во внешней сфере, так только и целиком в их мире внутреннем. Изучение поэтики писателя и устанавливает прежде всего принципы и способы его оценки предметов, героев и событий” Поэтому не удивительно, что и проза Чудакова уделяет много внимания предметному миру.
Роман “Ложится мгла на старые ступени” в 2011 году удостоился премии “Русский букер десятилетия” (как лучший роман на русском языке, опубликованный с 2001 по 2010 год), однако остался, на мой взгляд, незаслуженно обделен вниманием — к примеру, про книгу “Санькя” Захара Прилепина, номинированную в том же году, знают гораздо больше, а Чудаков так и остался мало известен за пределами литературоведческого сообщества. По его книге есть трехчасовой радиоспектакль, несколько обзорных роликов на ютубе суммарно с десятью тысячами просмотров и пара упоминаний в твиттере — и на этом, пожалуй, всё.
Роман по большей части является автобиографическим, хоть автор и немного стеснялся этого. В дневнике Чудаков писал, что хотел бы “попробовать написать историю молодого человека нашей эпохи, используя автобиографический материал, но не давая своего портрета”. Действие книги происходит частично в Москве, но по большей части - в вымышленном городе Чебачинске сороковых-пятидесятых годов. Не трудно догадаться, что Чебачинск списан с родного города писателя - Щучинска, расположенного возле озёр и гор Южного Урала. Действующие лица — переселенцы, которых советская власть высылала в Казахстан.
Ссыльно-поселенцы с первых дней были буквально потрясены: они попадали в курортное место; их окружала Казахская складчатая страна: миллион гектаров леса, десять озёр, прекрасный климат
Первой из волн переселенцев были кулаки из Сальских степей:
Наслышанные об ужасах холодной Сибири и тайги, они после своих супесей и суглинков шалели от полуметрового казахстанского чернозёма и дармового соснового леса. Скоро все они обстроились добротными пятистенками с глухими бревенчатыми заплотами на сибирский манер, завели обширные огороды, коров, свиней и через четыре-пять лет зажили богаче местных.
Кроме крестьян-кулаков, с начала тридцатых годов в Чебачинск стали поступать “политические”:
После убийства Кирова из Ленинграда поступило несколько дворян… Были привлеченные по Шахтинскому делу, платоновскому, делу славистов, попадались изгнанцы единичные… — музыканты, шахматисты, художники-оформители, актёры, сценаристы, журналисты…
И тут в очередной раз задумываешься о том, какую важную роль в судьбе человека, а то и целых народов может играть случайность. Цвет русского крестьянства (именно так называет “кулаков” один из центральных персонажей книги) и значительную часть интеллектуальной элиты русского народа — и без того уже обескровленного и настрадавшегося за первые годы двадцатого века, обрекают на голодную смерть в степях, но по счастливой случайности эти люди оказываются в гораздо более благоприятном месте.
Профессор Троицкий, ученик Семёнова-Тянь-Шаньского, утверждал, что знает, как это произошло: чиновник, который составлял документ, распределявший потоки ссыльных, плохо посмотрел на карту, решив, что Чебачинск — в голой степи. Но Чебачинский район был узким языком, которым горы, лес, Сибирь, последний раз протягивались в Степь. Она начиналась в полутораста километрах, на карте неспециалисту этого было не понять.
Перед войной в Казахстан стали прибывать латыши и поляки, уже в войну - поволжские немцы. С дальнего востока привозили корейцев. Последней из волн ссыльнопоселенцев были чеченцы.
Надо сказать, что Чебачинск сороковых представлял собой далеко не идеальное место — грязь, бандитизм, война, репрессии, постоянное балансирование на грани голода, тяжелый труд, напряженные межнациональные отношения — всё это также было описано в романе.
Разъяснениям НКВД, что чеченцы и ингуши все поголовно сотрудничали с немцами, чебачинцы, ссыльных повидавшие, не верили и поначалу к спецпереселенцам относились сочувственно, давали лопаты, носилки, ведра, детям — молоко. Но отношение быстро стало ухудшаться… Чеченские нищие были странные: не просили, а угрожали: “Дай хлеб, а то белье твое брошу с веревки”. У бабки на базаре отстегнули старую огромную медную английскую булавку, которою она очень дорожила, — таких теперь не делают, а она скалывала ею концы пледа в мороз... Вскоре поползли слухи: в Батмашке ингуши разбили стайку и угнали овец, в Успено–Юрьевке днем обчистили квартиру — взяли, что легко было унести — даже ложки и тазы. Их ловили, но за мелкое воровство не судили. Но вот в Котуркуле свели корову, потом в Валентиновке — еще одну. Лесник в Джаламбете встретил грабителей с ружьем — его застрелили из этого ружья. В том же Джаламбете увели двух коров и убили их хозяина. Страхи нарастали.
Рассказывали, что под Степняком вырезали целую семью. Воровство в Чебачинске бывало и раньше, но чеченцы показали, что такое настоящий горский разбой; по дворам поползло — “абреки”, откуда–то не очень грамотные чебачинские казаки знали это слово.
Самый большой конфликт с чеченцами возник года через два после войны. Чеченские парни не хотели, чтоб их девица встречалась с русским трактористом, Васей, который пахал недалеко от Копай–города. Она сама бегала в поле, но чеченцы не сказали ей ни слова, а пошли прямиком к трактористу. Двухметровый богатырь Вася, про которого говорили, что кулак у него с тыкву, послал их, завязалась драка, двум он мурсалки размазал, но их было пятеро, и вскоре Вася уже лежал и охал возле гусениц. Его друзья, работавшие невдалеке, двинулись на своих машинах боевым строем, как в фильме “Трактористы”, на Копай–город и сравняли с землей две крайние землянки и землебитный домик. Чеченцы как–то быстро, без шума, собрались возле магазина, у всех на поясах кинжалы, и молча двинулись на трактора. И быть бы большой крови, но, по счастью, в магазине оказался мамин ученик Хныкин, бывший командир разведроты. Хныкин не боялся никого и ничего. Он стал перед гусеницами переднего трактора — и остановил. Потом медленно пошел через улицу прямо на чеченцев.
— У них правая рука на кинжале, — рассказывал он маме, — а у меня — в кармане.
— А там что?
— А ничего. Но они хоть и абреки, а простоваты. Да и представить не могли, что в такую толпу идет безоружный. Тем более в офицерском кителе.
— Что ж ты им сказал?
— Вам Казахстана мало? — говорю. — На Колыму захотели? — главное, спокойно эдак говорю, тихо, как бы сквозь зубы так. — Где старейшины? Поговорил с двумя, молодой переводил. Те сказали что–то, каждый буквально по два слова. Все повернулись молча и ушли. Ну а я — к нашим ребятам, уговаривать. Василий помог — явился, оклемавшись. Зла на них, толкует, не держу. Любовь — дело сурьезное. Я тоже двоим сопатки их абрекские погладил, только хрустели… Добродушный он, Вася.
В романе два главных персонажа. Первый — мальчик Антон — альтер-эго автора. Чудаков упорно старается писать о нём в третьем лице, но всякий раз когда речь заходит о чём-то сугубо личном, “забывается”, и говорит — я. Уже позже, в своих дневниках, Александр Павлович напишет по этому поводу следующее: Долинин спросил, не у Набокова ли из “Дара” я взял приём перехода 1-го лица в 3-е. — Я не помнил, что это есть в “Даре”. Просто почувствовал, что некоторые пассажи должны исходить от “я”. Первую часть жизни Антон проводит в Чебачинске, а затем уезжает в Москву, где поступает на исторический факультет МГУ, как когда-то его отец, но всерьёз задумывается над тем, чтобы перевестись на филфак (на котором учился автор романа).
Второй — дед Антона, Леонид Львович Саввин (в реальности - Савицкий) — выпускник семинарии, из семьи потомственных священников, агроном и начальник (а также единственный сотрудник) местного метеопункта. Он же занимается начальным образованием Антона, высказывается в защиту “кулаков” откровенно презирает советскую власть, смеется над “пролетарскими писателями” и критикует лысенковщину. Именно он вносит наибольший вклад в воспитание Антона — “Монархическое воспитание” — как заметит позже одна из его школьных учительниц.
Главная сюжетная линия произведения, если её можно так назвать, — история семьи Савиных-Стремоусовых на протяжении нескольких поколений. После первых глав может показаться, что автор создает интригу с помощью классического сюжетного хода — борьбы претендентов за наследство, но это впечатление обманчиво. История с наследством просто теряется среди воспоминаний членов семьи и бытовых зарисовок, а также историй их друзей и соседей. Все эти сюжеты взаимосвязаны и укладываются в общую канву, но вместе с тем достаточно самостоятельны. Да и борьбы, по большому счёту, никакой нет.
Фоном проносятся все значимые события того страшного столетия — революции, войны, упомянутые выше репрессии. Книгу можно сравнить с фильмом Novecento Бертолуччи, только трагедия русского двадцатого века несравнимо больше. И все эти события накладывают свой отпечаток на жизнь семьи. Взять, к примеру, диалог между дедом и отцом Антона:
Вернувшись, отец отдал в фонд обороны всё, что скопил перед войной на своих трёх ставках. Дед, узнав об этом из местной газеты, такой шаг не одобрил, как и раньше — запись в добровольцы.
— Умирать за эту власть? С какой стати?
— При чём тут власть! — горячился отец — За страну, за Россию!
— Пусть эта страна сначала выпустит своих узников. Да заодно отправит воевать столько же мордоворотов, которые их охраняют.
— Я вас считал патриотом, Леонид Львович.
Отец снова уехал в областной центр, с дедом не попрощавшись. Дед был спокоен и ровен, как всегда.
Как уже было сказано, предметному миру, окружающему героев, в романе уделено особое внимание. Здесь есть и описание разветвлённой сети домашнего хозяйства семьи Саввиных-Стремоусовых
Выращивали и производили всё. Для этого в семье имелись необходимые кадры: агроном, плотник и шорник (дед), химик-органик (мама), дипломированный зоотехник (тётя Лариса), повар-кухарка (бабка), чёрная кухарка (тётя Тамара), слесарь, лесоруб и косарь (отец). Умели столярничать, шить, вязать, копать, стирать, работать серпом и вилами. Бедствиям эвакуированных не сочувствовали: «Голодаю! А ты засади хотя бы сотки три-четыре картошкой, да капустой, да морковью – вон сколько земли пустует! Я – педагог! Я тоже педагог. Но сам чищу свой клозет». Самой низкой оценкой мужчины было: топора в руках держать не умеет.
В этой стране, чтобы выжить, все должны были уметь делать всё.
и рассказ о запряжении кооперативного коня
Жил Мальчик у Саввиных – Стремоуховых. Остальные члены «Будённовца» не знали не только как ухаживать за конём, но и как его запрягать. Профессор Резенкампф, ссыльный ленинградский немец, собираясь воспользоваться тягловым средством кооператива, вынимал кожаную записную книжку с золотым обрезом, укреплял её на воротах и начинал запрягать, справляясь с чертёжиком, который нарисовал со слов отца. И делал всё вполне успешно: под чересседельник не забывал подкладывать потник (сушившийся у печки, отчего в комнате всегда пахло лошадью), даже перед затягиваньем подпруги заправски пихал коня кулаком в брюхо, чтобы тот выпустил воздух, – пока не доходило до хомута. Хомут в своём рабочем положении, то есть клещевиной вниз, не налезает на конскую голову. Его надо перевернуть и, надев, уже на шее, перевернуть обратно, после чего клещевину можно стягивать супонью. Отец, обычно присутствовавший при процессе как консультант, молча переворачивал хомут, надевал и снова переворачивал. «Думкопф!» – бил себя по лбу профессор и делал помету в книжке; в следующий раз всё повторялось.
ну и конечно, ода старым вещам и мастерам, которых теперь больше не делают
– Пять лет без починки – гарантия. Разве что набойки на каблуки… Учёбу как раз кончишь, отца-матерь повидать завернёшь – заходи. Головки подтянем, задник подклеим извнутри – он первый трётся, супинатор новый из трёхслойного луба поставим, как рессора будет. Рант отгофрируем, графитом в мелкое зёрнушко напылим… Лучше новеньких станут. Ещё на пять лет.
После окончания университета всё так и сделали. И проходить бы Антону в дядидёминых туфлях ещё назначенные пять лет, да жена сказала, что несовременный силуэт и надо купить румынские. Примеряя их в магазине, Антон обнаружил, что нога у него за университетские годы выросла на один номер и стала 45-го размера. Но ведь дядя Дёма, хорошо помнил Антон, сняв мерку, сказал: 44-й. Приложив румынское изделие к произведению мастера, Антон увидел: подошвы совпали, тот предусмотрел и это, сделав обувку на вырост. Румынские модные туфли Антон разбил за один сезон. А старые, вынув из мусорного ведра, куда их поспешила спровадить жена, Антон ещё долго надевал в разбегах по своему району, в гастроном, прачечную, на почту.
Пять лет считались, видимо, общим гарантийным сроком старых мастеров. На него была рассчитана самозаточка ножей Переплёткина (дальше, говорил кузнец, может, придётся подтачивать как обычные), такой же срок обозначала, принося свои перчатки и бюстгальтеры, мастерица Трепетова. Ту же цифру назвала – уже в Москве – и старуха Сидельцева для носков своей работы.
Многие исследователи называют это произведение современной робинзонадой, да и сам Чудаков на одной из презентаций своего романа говорил, что в юности на него произвёл впечатление список жизненно необходимых вещей, спасённых Робинзоном Крузо с затонувшего корабля. Дефо, несомненно, являлся одним из “собеседников” Чудакова, а метафорический диалог с ним — одним из важнейших элементов авторской поэтики.
Помимо темы предметного мира, как и в произведении о Робинзоне, в романе затрагивается и тема одиночества. Но если одиночество героя Дефо вызвано внешними обстоятельствами (кораблекрушение, необитаемый остров), то у Чудакова это одиночество “детей другого времени”. Дедовское воспитание, с одной стороны, делает Антона человеком заметно более эрудированным, нежели его сверстники, но с другой — создаёт дистанцию с окружающими. “Человек прошлого века” — так говорит Антон про своего деда, но и сам в конце-концов не избегает той же участи. Круг его общения в Москве это люди старших поколений — граф Шереметьев (с которым Антон знакомится благодаря рекомендательному письму своего отца) и другие гости его салона, в частности философ-отшельник Григорий Васютин, “инвалид по психической линии”. Характеризуя мироощущение взрослого Антона, автор замечает, что самым естественным и желаемым образом жизни для него было “забиться в нору, сидеть на даче неделями без телефона”, однако он “разрешал это себе нечасто”, опасаясь сойти с ума.
Антон очень тяжело переживает, когда получает известия о смерти своих “старших товарищей”. Один из немногочисленных друзей-ровесников Антона даже упрекает его:
Тебе жаль не их, а себя, — жестко сказал он. — Кому из твоих друзей, кроме меня, меньше семидесяти? Ты, в сущности, тоскуешь о том, что скоро не останется никого, с кем ты бы мог говорить о своих любимых девятисотых, о золотом веке. Тебе ведь на самом деле современный мир неинтересен — только ты это хорошо скрываешь.
Но автор отвечает ему от первого лица:
Нет, Юрик неправ — не уходящих собеседников мне жалко и даже не нашего бытия, которое будет другим, когда уйдут носители той жизни и его станут определять дети пятилеток. Мне жалко всех. Может, прав Егорычев? «Тебе не подходит быть историком. У историка должно быть холодное сердце». Он сказал это, когда Антон пытался передать, что ощущает, листая старые газеты.
Заканчивается роман смертью деда, а вместе с ним — и всего старого мира. Передать дедовское — и своё — мироощущение дочери Антон не смог — всё это ей уже было непонятно и не слишком интересно. Слишком уж изменилось человеческое бытие — предметно и духовно — за долгий двадцатый век. Умолк “Вечерний звон”, и осталась только тишина.
Немота перед кончиною подобает христианину